- Ну-ка, все быстро за стол, - сказала мама.
И дети, толкаясь, как утята, весело вбежали в столовую. Их было
шестеро, они только что все вместе пришли с гулянья, светясь пунцовыми с мороза
щечками. С кухни сладко пахло рождественским пирогом и яблочными пастилками.
Жарко топилась печка. Но пирог будет завтра, а пока перед каждым из них
поставили картофельную запеканку и разлили по кружкам кисель. Все сидели за
одним длинным столом, покрытым бабушкиной скатертью с вышитыми по краю
серебряными рыбками. Самыми шумными и говорливыми были тройняшки - Сашок, Тимоня
и Лерочка, - с большими мамиными глазами и какие же лобастики, как их папа.
Сидели в одинаковых платьицах смешливые сестры-близняшки Тося и Фрося, - дети
маминой подруги из Рязани. Самым младшим из них был лопоухий приемыш детдомовец,
любивший разговаривать сам с собой. Все звали его Калямка. Из детского дома его
привезли совсем маленьким, едва умевшим ходить. Потом он долго болел ветрянкою и
краснухой; было в его судьбе еще несколько тревожных моментов: падал с лестницы,
два раза тонул, изображая из себя великого пловца и ныряльщика, отмораживал уши,
а один раз упал в костер, попятившись от летучей мыши. Теперь вот сидит, уминая
за обе щеки запеканку, но больше прислушиваясь к тому, о чем секретничали
девчонки.
- Кому еще грибной подливы? - спрашивала всех няня Зоя.
- Какие у нас там грибы-то в Рязани? - сказал папа, поглядывая
на Тосю и Фросю.
- А у нас в Рязани грибы с глазами, - тут же ответила Фрося.
- Их едят, а они глядят, - добавила Тося под общий смех.
Папе очень нравилась эта поговорка в исполнении сестер-близняшек
и всякий раз он от души смеялся.
- Ну что ты, как маленький, - говорила мама.
Ребята сразу начали представлять себя грибами и показывать,
какими глазами они глядят.
- А теперь давайте аккуратно все доедим, - сказал папа серьезным
голосом, - мы это сделаем, чтобы не обидеть няню Зою и маму, которые готовили
нам эти вкусности, когда мы с вами кувыркались на снежной горке.
Дети поужинали и побежали в детскую смотреть по телевизору
вечернюю сказку, рассаживаясь кто на полу, кто на мячике, кто на любимой
скамеечке, - то замолкая, то звеня голосками. И было им беззаботно и хорошо,
потому что все они были любимы.
После мультика полагалось чистить зубы и спать. Но пока их никто
не звал. Мальчишки принялись рисовать и играть в солдатики. А девочки отошли в
уголок к большому аквариуму и Калямке снова послышался таинственный Лерочкин
говорок:
- ... он находится у него... надо только обязательно загадать
все, что ты хочешь и это все сбудется. Правда!
- У кого это "у него"? - шепотом спросил у себя Калямка, и пожал
плечами.
Он придвинулся поближе к девчонкам.
- А ты точно знаешь, что у него? - спросила Тося
- Точно. Про это в одной книжке написано, - ответила Лерочка.
Девочки повернулись к окну и заглянули за занавеску.
- Надо, чтобы мальчишки не догадались, а то они первые возьмут.
- услышал Калямка и подошел еще ближе.
- Калямка подслушивает! - обернувшись воскликнула Фрося.
- Как тебе не стыдно шпионить за нами, Калямка? - сказали ему. -
Иди лучше играй в свои машинки, понял?
Калямка понял, что ж тут не понимать. За окном-то был их детский
дворик с тремя высокими туями, которых всегда наряжали под Новый год. Под одной
из них стоял старый-престарый дед Мороз, с облупившимся носом и выпавшими
бровями...
Вошла мама и сказала всем чистить зубы. Через полчаса везде
погасили свет, кроме кухни и папиного кабинета. Дети лежали в своих кроватках, о
чем-то думая, да так потихоньку и отлетали со своими думками в легкий, как
облако, сон. Но Калямка не спал. Он ждал, когда все заснут и мама, поцеловав
каждого из них в макушку, закроет дверь.
- А если выбежит собака, тогда я покормлю ее своим печеньем, и
она не станет меня кусать... - накрывшись одеялом разговаривал с собой Калямка.
Если честно, то он немного побаивался деда Мороза. Какой-то он
загадочный этот дед. Калямка и раньше нет-нет, да и обращал на него внимание. И
в то же время, ему никогда не приходило в голову смеяться над ним, хоть он уже и
перерос его на целую варежку. Все же оставалось в нем какая-то тайна, ведь он
был старше всех в доме. Говорят, его впервые видели здесь еще до войны.
Как только мама ушла, он встал, кое-как оделся и вышел из
спальни. Проскользнул на цыпочках мимо кухни...
Он появился во дворе в своей лохматой ушанке, шубейке и в
валенках на босу ногу, и направился прямо к туе, не подозревая о том, что папа с
мамой наблюдают сейчас за ним из окна.
- Ну, вот куда его понесло? - спросила мама.
- Сейчас все узнаем, - ответил папа.
Калямка дошел до туи и тотчас увидел под ней покрытого инеем
деда Мороза. В одной руке, вместо посоха, держал он обломок от лыжной палки.
Калямку же интересовало то, что было у деда в другой руке. А в ней сжимал он
полинявший от времени, с едава заметными звездочками, полотняный мешочек,
уцелевший за столько лет, в который еще никто никогда не заглядывал. Заветный
мешочек! Именно там, если верить Лерочке, нахоидлся волшебный стеклянный шарик.
Его надо было достать, зажать крепко в руке, потом поднести к губам - чтобы
никто не слышал - и рассказать ему о том, что ты хочешь. Еще нужно было закрыть
глаза, чтобы потом увидеть, что все исполнилось. Дед смотрел на Калямку, словно
ждал этой минуты всю свою жизнь, и лицо его, с облупившимся носом, без косматых
седых бровей, выглядело беспомощными и жалким.
- Отдай мне его, пожалуйста, - попросил Калямка и потянул за
мешочек.
Но дед вцепился в него не на шутку. Без борьбы не отнять.
- Ну, отдай... ну, отдай, - повторял Калямка, выдирая его из
слабеющей хватки деда.
Во что бы то ни стало ему нужно было завладеть этим мешочком,
потому что у каждого уважающего себя человека обязательно найдется самая большая
мечта или, по крайней мере, какое-нибудь самое сильное в мире желание, которое
непременно должно исполниться.
- Что он там делает? - спросила мама.
Калямка, затаив дыхание, рылся в мешочке, доставая оттуда
какие-то бумажки, тряпочки... потом пошли опилки... Шарика не было.
- Ничего не понимаю, - сказал мама, - зачем он это сделал?
Калямка стоял в кругу просыпанных им опилок, и задрав голову,
смотрел на небо. Он не кричал и не плакал, смотрел удивленно... И небо смотрело
на него, необъятное и живое... И никто бы не решился сказать, что он понял в тот
миг или что открылось ему. Но он засмеялся...
- Нет, я больше так не могу, я пойду к нему, - сказала мама.
- Постой, постой, - сказал папа, и тоже посмотрел на небо, - не
надо ему мешать.
Через много лет, перед самой смертью, Николай Сергеевич вдруг
вспомнит об этом. Вспомнит настолько свежо и сильно, что это взволнует его. Что
же случилось с ним, с тем мальчишкой, который стоял, глядя в небо, онемев от
обиды? Почему он не заплакал тогда, ведь он так обманулся в своей надежде?
Что-то не дало ему заплакать. И даже больше...
Он уронит в подушки свою белую голову с резко очерченной тенью в
висках и глазницах, смежит веки.
И снова всплывет перед ним необъятное небо, и снова заполнит его
всего своей непостижимой отеческой нежностью...
- Да, именно так, только это! - скажет он, улыбнувшись. - Всё
пустяки... Только так, только это!
осень 2004 г.
|
|
